есть, значит, все настоящие. Дед наш не станет бить вымышленных. Дело серьезное, если дед полез биться на старости лет. Дедушка может похорохориться, покричать, но чтобы он… Я задумался. Перечитал все письма, и мне стало страшно. Не похоже совсем на шутку.

Тогда я подошел к папе. Он, как всегда, сидел за экраном своего ноутбука, и я спросил:

– А ты давно с Машей говорил?

Папа поднял глаза от экрана, потер виски, откинулся на спинку кресла.

– На прошлой неделе.

– Ты именно с ней говорил?

– Нет. С мамой, а что?

– Ничего. Просто. Хотел узнать, как у нее дела.

– Разве можно узнать, как дела у человека, который всегда говорит, что у него все прекрасно? – сказал папа.

– Так все говорят, когда ничего особенного не происходит. Ты сам так говоришь.

– Да, – улыбнулся папа, – а ты говоришь «норм».

– Я опять забыл, помнишь, ты мне объяснял, что такое этика, а что эстетика, – сказал я.

– Эстет, слово слышал? Тот, кто любит прекрасное.

– Все любят прекрасное, но не все ведь эстеты.

– Ну, это так, просто чтобы запомнить тебе. А вот «этета» – по аналогии, то есть того, кто любит нравственное, не существует. Это, кстати, наводит на некоторые размышления…

Я вижу, что папа рад отвлечься от работы. Поболтать со мной, как в прежние времена, когда я его расспрашивал обо всем на свете.

– Нравственное, значит, никто не любит, если даже и слова такого не выдумали.

– Ты там что, реферат, что ли, пишешь?

– Нет. Это прикладная проблема.

– В смысле? – заинтересовался папа.

– Будет ли нравственно и этично показать человеку письмо, которое адресовано не ему и, возможно, писалось без расчета на третьи лица?

– Зависит от ситуации, – ответил папа, – конкретизируй проблему.

– Мне кажется, я чего-то не понимаю, а ты поймешь, – сказал я и принес ему свой ноут, открыл машины письма. – Заодно скажи мне, что такое «Т-83». Я слышал только про «Т-34». Ну, если сам разберешься в этом ребусе.

– Ребус – это пиктографическая загадка, с картинками то есть, а не с текстом, – ответил папа, придвигая к себе мой ноутбук.

Папа прочитал письма дважды и один раз – между прочтениями – взглянул на меня безумным взглядом. Потом он опустил голову и сидел как выключенный из сети. Потом вскочил, побежал туда, где у нас стояли до сих пор не распакованные коробки с книгами. Я слышал, как трещит по картону, отдираясь, лента скотча. Вернулся он с книгой в руках. Это была книга из нашей домашней библиотеки. На торце суперобложки помеченная маркером – Т-83. (Том 83 то есть.) Я посмотрел на обложку, и мне стало понятно, кто такой Федор Михайлович. Только непонятно, зачем так шифроваться.

– Что тут непонятного? – сказал папа раздраженно. – Если это в форме школьных сочинений.

– Изложений, – поправил я, и он зыркнул на меня очками.

– Почему ты раньше не показал мне их?

– Я думал, что это неэтично.

Папа с досадой махнул рукой, и больше никаких объяснений я от него не дождался.

– У тебя нет сигарет? – спросил он, хотя бросил курить уже давно.

– Ты же знаешь, я не курю, – ответил я. – Там, в кухне, кажется, были эти Vogue, Герда Николаевна забыла.

Папа закурил тонкую ментоловую сигарету и тут же с отвращением затушил, сломал о блюдце.

А я вспомнил другого деда.

Мой дедушка по папиной линии, Данил Егорович, считается у нас теперь персона грата. Или нон грата? Я их че-то путаю. Раньше он был гроза. Всех строил. Тоже военный, как и дедушка Илья. Но при этом оба не военные. Илья – инженер, строитель, а Данил – доктор. Полковник медицинской службы. Дед Илья пьет только водку, дед Данил – только коньяк. Не знаю, в чем именно и когда они не поладили, но Илья за глаза называет Данила «фельдшер», а Данила Илью – «стройбат». Но дело не в этом… Данил Егорович стал нон грата, когда женился. То есть он до этого был, конечно, женат на моей бабушке. И потом он стал вдовцом уже давно. А еще позже вдруг опять женился. Причем на молодой. Младше моей мамы. Все говорили об этом. Кроме моего папы. Папа сказал: «Это его дело». А мама сказала: «Ты решил махнуть рукой на своего старика. Тебе его не жалко?» – «А почему его жалеть, он счастлив!» Моя мама посмотрела на моего папу с презрительной жалостью, типа, яблоко от яблони недалеко падает. «Она же изведет его, эта молодая пигалица». – «То есть лучше бы его извела старая пигалица?» Мою маму это почему-то страшно взбесило. Она даже побледнела. Они стали кричать. Уже ничего было не понять. Я услышал только папину фразу: «Да при чем здесь ты?! Ты здесь вообще ни при чем!» – «Я у тебя всегда ни при чем!»

В общем, дедушка Данил как-то откололся от нашей семьи со своей новой молодой женой. Мне было жалко. Я иногда скучал по старику, хотя он, конечно, был, как выражался «стройбат» – «с закидонами». Но теперь, когда «стройбат» сам пошел в лобовую атаку на о. Палладия, даже неизвестно, кто из них круче.

* * *

– А еще раз расскажи мне про этого, Алтынова-младшего, как его, Хана? – говорит Анна Павловна, сдувает со стола пепел, упавший мимо пепельницы.

– Что рассказать?

– Ну, все расскажи, что знаешь. Кто его родители? Что он за человек?

– Он хороший человек. Но у всех есть недостатки.

– И какие у него? – она заглядывает мне в глаза.

* * *

На самом деле Хан никакой не «трудновоспитуемый подросток», в смысле не хулиган, он просто клоун. Даже не клоун, а шут. Я видел фильм про семью одного английского короля. Так вот там у этого короля был слуга в колпаке, которому было все позволено, он всех высмеивал, даже и самого короля, а ему все прощалось. Вот Чингисхан у нас что-то вроде того, только ему ничего не прощается.

Химичка Бурёна показывала опыт, а Хан с задней парты спросил, не взорвется ли колба. Он, конечно, не так спросил, а по-другому. Ну и понятно, его выгнали, потому что нельзя мешать опыту и тем более материться. Но он же в шутку! Хотя шутка эта уже такой баян с бородой, я ее с пятого класса помню.

В другой раз, когда выступала на очередном собрании Люция Муратовна и рассказывала о русском патриотизме, Хан сказал громко: «Нам, татарам, – все равно». Было забавно, учитывая, что Люция тоже татарка. Но она страшно обиделась. Прямо возненавидела своего соотечественника. Пятнами пошла, выгнала его из